Вот так проходит наш далекий двухтысячный год

небо…
небо потемнело
тучи не уберегли
светлой полосою хлебом
молоком ты напои
я уйду на перекресток
перепутье странных дней
где неважен был мой возраст
в паутине без огней

тупая старая игра,
без надежды мотива,
мы казаки-разбойники
на улицах мира
и я бегу по асфальту
такому жаркому, чтоже
меня не выбесить ничем,
что тебя тревожит.

ловлю твой солнечный зайчик,
в меня бросаешь зеркало!
и полетели осколки
стекла и света!
и этот плавящий гудрон
под моими сандалиями
словно твои слезы
так нереален.

с тупою болью
болью раны
от разбитой коленки
я уходил не слишком рано
и держался за стенки
самосознания причала
где мы были детьми
и вот я вспомнил что сначала
ты сказала «give me»

но что я мог тебе ответить,
дать в 14-ть лет?
когда я сам на целом свете
как ходячий ответ
всем тем вопросам что мне задали
врачи и милиция
когда с ободранным задом
я рвал сирень и свалился

ну чтож, такая вот картина…
тихий двор и сирень
двухэтажный домик
без пятнадцати семь
я забираюсь к ней в окно
с той проклятой надеждой
и затрещала ветка
и затрещала одежда…

мои хорошие
родные
мои теплые дни
мы оставались с вами вместе
даже если одни
сидели в старых подвалах
на просевших диванах
но у нас была гитара
и она играла

и пусть мы пели не Высоцкого,
а пели Цоя,
про его пачку сигарет,
или туманы Хоя
мы были рады хоть тому
что имели вот
вот так проходит наш далекий двухтысячный год…